16+
ДомойСпецпроектыТворчествоЛюди, земля и Небо Ветлуги

Люди, земля и Небо Ветлуги

Так называлась выставка художника Эдуарда Аркадьевича Штейнберга, состоявшаяся в марте 1989 года в Культурном центре Москвы (Петровские Линии, 1) и принёсшая ему мировую известность

Продолжаем публикации воспоминаний близких и людей, хорошо знавших художника с мировым именем Эдика Штейнберга.

Погорелка русской жизни

Юрий Желтов, художник
…В мае 1985 года вдвоём с Эдиком на его стареньком «Москвиче» мы поехали в д. Погорелку на Ветлуге, где у него был дом. Эдик не раз звал меня туда, уговаривал купить там избу, но течение жизни относило меня в другую сторону. И вот теперь я выбрал время посмотреть давно заочно меня волновавшие, но известные мне лишь по книгам места, которые оставили отметины, рубцы и шрамы в истории русской жизни.

Всю дорогу я был за рулём его «Москвича» – Эдик не любил водить машину. По пути, не доезжая до Погорелки, мы заехали в Семёнов к его приятелю плотнику Саше Швецову. Город Семёнов ­когда-то славился своими ложкарями и знаменитым ложкарным базаром. Но это было в далёком, кажущемся уже нереальным прошлом, а теперь, в 1985‑м, была очередная смена кремлёвских начальников. Год этот был не сытным, особенно в провинции, и Эдик привёз в подарок Саше большую корзину продуктов. Когда мы с этой тяжёлой ношей поднялись на нужный этаж коммунального дома, в квартире никого не оказалось – Саша ещё не вернулся с работы. Эдик предложил оставить корзину на лестничной площадке около двери и пойти погулять по городу. Корзина была не закрыта, в ней лежали дефицитные колбасы, сыры и прочая снедь.

– Ты что, соседи украдут! Я отнесу её в машину.
Эдик улыбнулся:
– Не бойся, старик, никто её не тронет – на Ветлуге не воруют.
Мне трудно было в это поверить, оставить продукты на лестнице я не соглашался, но мои доводы не помогли – Эдик настоял на своём. И даже от предложения ­чем-нибудь накрыть продукты он отказался. Скрепя сердце, я оставил корзину перед дверью. Часа через полтора мы вернулись. Корзина, как я и предполагал, исчезла!.. Я укоризненно посмотрел на Эдика. Он засмеялся и позвонил в дверной звонок. Саша и его жена были уже дома, а нетронутая корзина стояла в прихожей. Я знал, конечно, что ­когда-то здесь были поселения староверов, но сомневался, что их традиции честности сохранились и при советском режиме, первой заповедью святцев которого было «Грабь награбленное!»

К ужину пришёл друг Саши – печник Костя. Эдик просил его построить в Погорелке вместо разваливающейся русской печи небольшую печку с плитой. Костя пообещал приехать через неделю. Застолье с водкой и разговорами затянулось до полуночи. Потом хозяйка приготовила нам с Эдиком кровать с большими пышными подушками, и мы, утомлённые долгой дорогой, мгновенно заснули.

Утром мы продолжили наше путешествие. Перед Погорелкой дорога кончилась, нужно было ехать через широкое распаханное поле.
– Только бы нам на нём не застрять, – волновался Эдик, – а то придётся искать трактор.

Но дождей, видно, не было, поле не раскисло, и трактор нам не понадобился.
Избы Погорелки выстроились на гребне высокого берега, с которого открывается восхитительная, захватывающая дух панорама плавной дуги привольно текущей Ветлуги. Оба её берега – бесконечный, ­когда-то спасительный для беглых приверженцев старой веры глухой лес, уходящий далеко за синий горизонт. И над всем этим высится царственная лазурь неба – необъятного, величественного, каким его можно увидеть только с высокого берега, когда стоишь выше линии горизонта… Весенняя Ветлуга широко разлилась, затопив низину между деревней и лесом. На крутом косогоре, спускающемся к реке, на радостно воскресшей пасхальной зелени майской травы там и сям темнели серые баньки. Вот он, космос русской жизни, – живоносная река, душеспасительные леса, вечно умирающая и неизменно вновь воскресающая природа, которая от сотворения мира тихо делает своё великое дело. «Бог наш на небеси и на земли вся елика восхоте сотвори!» Таким было моё первое впечатление от увиденного.

Уже не один год Эдик проводил летние месяцы на Ветлуге. Там же обосновались и его друзья: актёр Пётр Вельяминов, женатый на сестре жены Эдика, любитель ловить уклейку поэт Саша Флешин. В соседней деревне Микрихе жил литератор Толя Лейкин с Таней Ольшевской. Художников Илью Кабакова и Володю Янкилевского Эдик тоже соблазнил купить там дома. Были и другие московские дачники.

Дом Эдика, старый, покосившийся, с высоким крыльцом; из сеней проход в комнату, посреди которой хозяйкой и хранительницей дома стоит большая русская печь. К приезду печника Кости нам предстояло её разобрать.

В Погорелке был убогий продуктовый магазинчик, купить в котором практически нечего, поэтому Эдик привёз с собой много консервов. Когда я полез укладывать привезённое в погреб, оказалось, что в нём целый штабель тушёнки и прочих банок. Я удивился:
– Да у тебя тут запас на целый год! Зачем ещё вёз?
– Я куркуль, – засмеялся Эдик.

Несколько дней мы с ним разбирали русскую печь. Очищали и складывали кирпичи, выгребали толстый слой утепляющего топку песка. К приезду Кости работу закончили. На оставшемся фундаменте он сложил новую небольшую, оригинальной конструкции печку. Погода стояла солнечная, и я занялся огородом, начал копать грядки для посадки разной зелени. Но вдруг небо затянуло тучами, и… посыпались крупные хлопья густого снега! Эту нежданную капризную причуду русского климата я успел сфотографировать.

На вопрос Эдика: «Ну, как тебе Погорелка?» – я ответил:
– Русский погост…
Это ощущение вымирания русской деревни, русского быта и огромного пласта русской истории не оставляло меня. С этим ощущением я сделал в Погорелке серию фотоснимков. Когда осенью в Москве я показал эти фотографии Эдику, они ему понравились своим сходством с духом знакомой ему натуры. Эдик хвалил снимки, потому что моё видение Погорелки совпало с его чувством. Оно у него давно зрело, ожидая своего художественного воплощения. Первую, начальную попытку воплощения он сделал ещё в 1982 году. Лишь осенью 1985‑го, когда взволновавшая его тема художественно внутри него окончательно вызрела, Эдик вновь вернулся к ней и начал писать «деревенскую» серию картин – своего рода поминальный синодик о прожитых им годах в Погорелке, о её жителях. И, как в поминальных записках, он надписал на картинах имена поминаемых: «Фиса Зайцева», «Герасим Сулоев», «Сулоев Алеха», «Анша Пихта»… Некоторых из поминаемых я видел в Погорелке, о других узнал из этих картин. Эта растянувшаяся на три года работа была слёзным прощанием с Погорелкой. Помянув в своих картинах за здравие и за упокой всех дорогих его сердцу жителей Погорелки, Эдик покинул её, переехав в Тарусу.

Замечательно в этой его серии то, что русской половиной своей двусоставной души он почувствовал суть фатальной русской жизни и взволнованно, сочувственно откликнулся на это драматическое чувство…

В Погорелке жили и другие художники, но ничего подобного по чувству и духу они не сделали и не смогли бы сделать… По словам одного русского мыслителя, в вопросах художественных «…мы находим физиологический предел, который очень трудно перейти с прежней кровью и прежним мозгом», и тем культурным кодом мироощущения среды, в которой человек вырос и воспитан.

Жизненный опыт Эдика отличался от опыта упомянутых художников тем, что его юность прошла в среде, в общем, простых сельских людей, он и сам занимался крестьянским трудом, копал на колхозных полях картошку, колол дрова, носил воду из колодца. Работал истопником, сторожем, рыбаком в рыболовецкой артели, несколько лет жил жизнью обычных русских работяг, не дистанцируясь от них ни национально, ни интеллектуально.

ПОХОЖИЕ СТАТЬИ

Ваш комментарий

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь

Популярные статьи

Рубрики

Новые статьи

Новые комментарии