16+
ДомойСпецпроектыТворчествоЛюди, земля и Небо Ветлуги

Люди, земля и Небо Ветлуги

Так называлась выставка художника Эдуарда Аркадьевича Штейнберга, состоявшаяся в марте 1989 года в Культурном центре Москвы (Петровские Линии, 1) и принёсшая ему мировую известность

Продолжаем публикации воспоминаний близких и людей, хорошо знавших художника с мировым именем Эдика Штейнберга.

Становление

Галина Маневич, киновед, вдова художника:
– В 1967 году, начав сотрудничать с журналом «Знание – сила», Эдик вступает в Горком графиков. Это даёт ему возможность быть застрахованным от очередного обвинения в тунеядстве. В том же году вместе с Оскаром Рабиным, в составе двенадцати художников, он принимает участие в выставке в клубе «Дружба» на шоссе Энтузиастов. Выставка художников «подполья» стала сенсацией, она просуществовала два часа и была закрыта на глазах у тысячной толпы.
Работы участников выставки вызвали интерес у иностранных дипломатов и журналистов, аккредитованных в Москве. Таким образом были куплены несколько программных холстов и у Эдика, разумеется, за малые деньги. Однако этот материально соблазнительный по тем временам, но губительный для творчества период в биографии Штейнберга продлился не более года. Художник почувствовал унизительность подобных отношений и прервал завязавшиеся контакты, довольствуясь лишь редкими, случайными продажами.

Осенью 1968‑го у него появляется спасительная возможность попробовать свои силы в качестве художника кукольного театра. Оформив четыре спектакля, болезненно разрываясь между театром и живописью, он оставляет и театр.

В конце 60‑х годов просыпается осознанный интерес Штейнберга к русской религиозной философии – трудам Владимира Соловьёва, Сергия Булгакова, Николая Бердяева, Павла Флоренского… Он принимает крещение и почти полностью порывает с теми, с кем плотно общался в предыдущее десятилетие. В это же время завязывается его дружба с религиозным философом Евгением Шифферсом, который расшифровывает Штейнбергу архетипические формулы его образной системы. В 1973 году Шифферс пишет статью «Идеографический язык Эдуарда Штейнберга». Через книгу Бердяева «Новое средневековье» художник вступает в творческий диалог с Казимиром Малевичем. Малевичу, художнику «ночи», он противопоставляет себя, художника «дня».

В начале 1970‑х годов, во время первой волны еврейской эмиграции, у Эдика, как и у его друзей, появляется возможность разрешить свою безысходную ситуацию отъездом. Тяжело переболев этой повальной болезнью, он, тем не менее, принимает твёрдое решение остаться. В напряжённый период обострившейся социальной депрессии через искусствоведа Василия Ракитина он сближается с Виктором Пивоваровым и Ильёй Кабаковым. Новые друзья Штейнберга были членами Союза художников, известными иллюстраторами детских книг, обладателями мастерских. Но, вопреки столь несхожему социальному статусу, трёх художников объединили интерес к метафизическим проблемам и программная ориентация на некоммерческий подход к искусству. Халупецкий, впервые после чешских событий вновь посетивший Москву весной 1972‑го года, дал этому дружескому объединению название «Сретенский бульвар», включив в него также Владимира Янкилевского и Эрика Булатова, старых друзей Ильи Кабакова.

Летом 1972 года неподалеку от мест, где ранее находились большие поселения старообрядцев, в глухой деревне Горьковской области на реке Ветлуге, Штейнберг приобретает дом. Отныне каждое лето мы проводим в деревне среди людей, которые со временем становятся частью нашей жизни, а впоследствии обретают бытие в творчестве Штейнберга.

Свой среди своих

Анатолий Лейкин, литератор:
– Нашу помолвку с киноведом Татьяной Ольшевской в мае 1977‑го мы отмечали у её близких друзей, коллеге по работе в Московском Центре пропаганды киноискусства Галины Маневич и её супруга художника-­нонконформиста Эдуарда Штейнберга.
– Старичок! – повернулся ко мне во время произнесения поздравительного тоста Эдик, – а почему бы вам с моей крёстной мамочкой Танечкой не отправиться в свадебное путешествие к нам в Погорелку?.. Таня у нас там уже бывала, она знает, как добраться до Ветлуги, а я вас там у моста встречу на моторке…
– Годится! – откликнулся я. – А в руках держи герб Ветлуги, чтобы мы тебя узнали!
Шутка заключалась в том, что в то время я уже покинул пост спецкора газеты «Социндустрия», заключив с издательством «Детская литература» договор на написание книги о старинных гербах русских городов. И посетить один из таковых было любопытно.

…Как и обещал Эдик, к восьми утра его «Казанка» с мотором уже стояла у импровизированной пристани, бугорка с парой рыбацких лодок, привязанных к ближней берёзе. Сам моторист, несмотря на погожую погоду, был облачён в телогрейку и высокие резиновые сапоги.

– Эх, прокачу с ветерком! – перехватил он мой недоумевающий взгляд. И, обращаясь к Татьяне: – Руку, леди, проходите вперёд! И накиньте одеяла на плечи, себе и джентльмену!
И, действительно, вскоре наша лодка уже стремительно неслась по широкой извилистой реке с высокими живописными берегами, подпрыгивая на встречных волнах и обдавая нас холодными брызгами. Но примерно через полчаса движение застопорилось, и Эдик выключил мотор.

– Тут, у деревни Маркуши, – объяснил он, – перекаты, река обмелела, проходим эти полсотни метров по-бурлацки.
Он спрыгнул с кормы в бурлящую воду, обогнул корпус лодки, придерживая его на ходу от поворотов левой рукой, а правой, разматывая, обвязанный вокруг талии под телогрейкой моток толстой верёвки. Затем, закрепив её двой­ным узлом на крюк на носу лодки, он поволок её через длинный перекат, поворачиваясь к нам то спиной, то грудью, а то и боком… В конце переката Эдик запрыгнул в лодку, оттолкнулся от длинной мели веслом и одним рывком ремня завёл мотор.

Следующую деревню, Зиновиху, миновали на хорошей скорости без приключений, а у второй, Микрихи, пришлось остановиться… Реку медленно переплывал паром с трактором на борту и несколькими пассажирами, перебирающими обеими руками канат, направляющий путь парома. Эдик объяснил, что у него «маленькое дельце» к паромщику, а в ожидании его предложил… половить раков. Мы с Таней отказались, сославшись на неумение, а Эд быстро скинул одежду и, оставшись в одних трусах, побрёл вдоль заросшего травой берега, время от времени нащупывая хитрых пресмыкающих на дне и разводя руками: мол, пусто.

Выгрузив на другом берегу трактор и пассажиров, паромщик возвращался назад тем же способом, только гораздо быстрее, но наш проводник успел облачиться в ту же рабочую форму, что была и на паромщике.

– Здорово, Саня Лопатин! – приветствовал он паромщика и сымпровизировал на ходу. – «Перевощик, перевощик, парень молодой»… и што тебя связало крепко так с водой?
– Здравствуйте – всем! – поклонился нам Лопатин. – Так не крепко, а на пору только покосов. У нас в колхозе «Коммунар», как в армии, делай, что прикажут. Не каждому тут справиться… Вот завтра стога метать бригаду повезу…
– Так и мы с вами! – как о решённом уже деле заявил Эдуард. – А сегодня хочу гостей своих дорогих раками попотчевать! Выручишь, Санёк?
– Конечно, Аркадьич! Ты же меня без счёта выручал заказами из города! Полдюжины с утра я наловил – все ваши!
Эдуард принял пакет с ещё шевелящимися там раками, но уходить сразу же не захотел.
– А скажи нам, Санёк, вот и гости мои интересуются, в вой­ну, и сразу после, тут у вас голода большого не было? Тоже раков ловили и рыбу на уху?
– Какое там! – махнул рукой Лопатин. – Какие раки, какая рыбалка! Все мужики наши деревенские, человек тридцать, на фронт отправились, а возвратились только двое живых. А мамки наши, сёстры и братья старшие с восхода и до заката с полей и ферм не уходили, разруху укрощая. С голоду пухли, только сныть-­трава и выручала. Вот ­её-то в послевоенные годы мы, малыши, только и знали собирать… А прохлаждаться – раков да рыбу ловить, некогда было…

– Стараюсь, – объяснял по дороге в Погорелку Эдик, – главные колхозные работы не пропускать. Мне это и как художнику интересно, и по-человечески. Не привык я на соседей свысока смотреть… Вот и дедушке Герасиму надо поклониться!
Тут уже Таня объяснила мне, что недалеко от нашего причала, у подножия горы, на которой стоит Погорелка, в начале века забил родник, который местные жители объявили священным. А рядом с ним поселился местный подвижник – Герасим и почти полвека исцелял родниковой водой болящих и страждущих от невзгод житейских, за что и был объявлен святым.

У родника мы наполнили три пятилитровых канистры, которые Эдуард вёз из дома, и вернулись к лодке. Наш перевозчик отомкнул мотор и взвалил его на плечо.
– Оставлять нельзя – сопрут, – объяснил он, – рыбалка тут классная, отовсюду едут…
Канистры в гору вместе со своими вещами поднимали уже мы. Домой доставили только одну, две других оставили у калиток соседей, Лидии Лебедевой и Анши …
Вторая половина дня прошла в житейских хлопотах: мы чистили пойманных накануне щук и собранные маслята, Таня перемывала посуду после вчерашнего обильного застолья Эдуарда с соседями. Вечером знакомились с ними, Лебедевыми и Аншей, пили и у одних, и у других чай из принесённой нами родниковой воды. И там, и там нахваливали Аркадьича за его повседневную помощь, шутили, отчего такой заботливый муж не им достался…

Назавтра в семь утра, вооружившись граблями и корзинками с нехитрой снедью, отправились вместе с Лидией и Аншей к микрихинской переправе, отстоявшей от Погорелки в трёх километрах. Там уже собиралась полевая бригада колхоза «Коммунар» в полном составе из соседних деревень Маркуши, Зиновихи, Песнихи, Спасского. Нас встречали, как своих, приветствиями, рукопожатиями, а Эдуарда, сверх того, ещё и скупыми мужскими объятиями. На пароме оказалось человек двадцать, но места хватило всем. Паромщику Лопатину и расставлять никого не пришлось: мужчины выстроились цепочкой у троса, и по команде «Три, четыре!» стали тянуть его на себя, будто в известной игре по перетягиванию каната.

А на другом берегу бригаду уже ждал прицеп ко вчерашнему трактору, куда едва поместились двадцать человек, стоя вплотную, плечо к плечу, как говорится, «в тесноте, да не в обиде». До заливного луга со скошенной и уже просохшей, по информации бригадира, травой добирались минут сорок по грунтовой дороге, петляющей мимо лесов, озёр и даже болот…
Наконец из-за поворота показалась наша луговина, размером с футбольное поле. Только покрыто оно было не ровно подстриженным газоном, а устлано волнами недавно скошенной высокой травы. И, вопреки заверению бригадира, волны эти ещё не до конца просохли на солнце. Верх был сухой, а низ влажный.
– Ну, за работу товарищи! – спародировал генсека Брежнева бригадир. – Идём вдоль, а не поперёк, каждый по своей полосе. И не пропуская ни пяди, воротим их кверху пузом! Задачи ясны?

– Цели определены! – откликнулся Эдуард.
И бригада поддержала шутливый диалог дружным смехом.
Разумеется, мы намного отставали ото всех, даже Эдик, который, как мы уже знали, не впервой ворошил сено. Уже к середине поля спины у нас с Таней были мокрыми, солнце палило немилосердно. Закончив свои полосы, Лида с Аншей пошли нам навстречу, играючи управляясь граблями, но Эдик от помощи отказался и заканчивал свою гряду в полном одиночестве.

– Привал! – скомандовал бригадир. – Пусть пузо у сена дойдёт до кондиции, а мы пока что смородинным чайком угостимся. Прошу всех к нашему шалашу, – указывая на привезённый бак с чаем и баранки, – и полеводы, и гости наши дорогие!
– К чёрту я снимаю свой костюм английский, – вспомнил стихи Есенина Эдик, скидывая мокрую насквозь майку, и, слегка перефразировав, продолжил:
– Дайте-ка мне грабли,
я вам покажу,
Я ли вам не свой­ский,
я ли вам не близкий,
Памятью деревни
я ль не дорожу!
Сладкий смородинный чай пили с шутками и прибаутками, пока бригадир снова не скомандовал:
– Стог ставим на серёдке поля! Отвечает за него нынче Лебедева! Каждый валки несёт ей со своей полосы! Подъёмные! Слышали, мужики?
Первые ряды стога укладывали все вместе. А когда он вырос по пояс, Лидия взобралась на него. Мы подавали вороха сена на стог вилами, а она ловко успевала принимать их и ровно укладывать по периметру. К вечеру стог вырос высотой в полтора человеческих роста. Огладив верхушку руками, Лидия присела на краешек и плавно съехала на подставленные мужские плечи.
– Браво! – крикнул ей Эдик и захлопал в ладоши. И мы с Таней, и вся бригада поддержали его и устроили Лидии овацию.

…Назавтра мы отправились за грибами в лесной массив на полуострове – Наволок, в сопровождении проводницы, старообрядки Фисы. Мы уже знали, что с детства жила она лесом. Родители не вступили в колхоз, Фиса с мужем последовали их примеру. В начале вой­ны мужа арестовали и отправили в лагеря из-за того, что по их вере он не мог брать в руки оружие, откуда он уже не вернулся. Фиса одна поднимала троих детей. Косила вместе с ними траву для коровы, а летом и осенью водила их в лес за грибами и ягодами. Носила те и другие постоянным покупателям в соседние деревни дачникам, а, порой, и в Ветлугу пешком за шесть километров. Деньги брала только мелкими купюрами, а бумажки от десяти руб­лей и выше не признавала: «На них ведь главный безбожник…»

Спустившись по знакомой уже тропинке с горы, мы разделились. Эдик направился вглубь леса, а мы с Фисой пошли по тропинке по-над рекой. Первый же встреченный нами маслёнок она приветствовала словами:
– Слава тебе, Господи, за всё, и за этот грибочек тоже!
И так повторялось каждый раз с той лишь разницей, что нескольким найденным белым грибам она ещё и кланялась.

К условленному месту встречи, палатке рыбаков на окраине Наволока, мы подошли с уже наполненными корзинками. В ожидании Эдика расспрашивали Фису про детей, уехавших в поисках лучшей доли в город, её нынешнее житьё-­бытьё в Погорелке.
– Корову, – сокрушённо вспоминала она, – я продала после отъезда деток, и деньги выслала им. Живу с огорода и с леса. Эдуард вот помогает, чем может: то грядку вскопает, то продукты из города привезёт… А вот и он, лёгок на помине! Ну, как успехи?

– Не густо, – хитро прищурился и развёл руками Эдик. – У вас вон полные корзинки, а у меня лишь половина…
Он приподнял листья лопухов, которыми прикрыл свою добычу, и мы ахнули, увидев ядрёные, один к одному боровые рыжики…
– Ну, Едик! Ну, плут! – засмеялась Фиса. – Вот так он во всём – с шутками и прибаутками!.. А рыжики первоклассные!
– Забирай их себе, Фиса! – теперь уже всерьёз сказал Эдуард. – Я же по твоим местам прошёлся, в бору, под молоденькими ёлочками. А нам и гостевых на неделю хватит!

К сведению

Первая персональная выставка Эдуарда Штейнберга открылась в 1978 году в Москве на Малой Грузинской. Там было представлено около 50 работ метагеометричесткого периода в творчестве художника. Часть из них сейчас находится в ФРГ, США, Австрии и Италии.

Признание

Почётный гражданин города Таруса.

Награждён Почётной грамотой Калужской области за вклад в современное изобразительное искусство.

Почётный член Российской Академии художеств (2008 г.).

Обладатель Золотой медали академии художеств
за выдающийся вклад в развитие живописи.

Кавалер ордена Дружбы (2008 г.).

В марте 2012 года по случаю 75-летия со дня рождения удостоен Благодарности Президента РФ за выдающийся вклад в российское
и мировое искусство.

Признание

«Деревенский цикл» – это серия из 17 живописных холстов и 13 гуашей на картоне. Жена Э. А. Штейнберга Г. Маневич назвала их «реквием по ушедшим», потому что в них «плач и поминание, и постоянный непрекращающийся разговор художника с прошлым». «Деревенский цикл» Эдуарда Штейнберга был показан в самых известных музеях мира, в том числе Треьяковской галерее в Москве и в Нью-­Йоркском музее Гуггенхайма.

Летом 1972 года в д. Погорелке Ветлужского района московский художник Э.А. Штейнберг приобрёл дом, где потом проводил каждое лето среди людей, которые со временем стали частью его жизни, а впоследствии обрели бытие в его творчестве.

ПОХОЖИЕ СТАТЬИ

Ваш комментарий

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь

Популярные статьи

Рубрики

Новые статьи

Новые комментарии